Игорь Ткаченко – один из
тех разносторонне талантливых людей, которыми по праву гордится Харьков. Есть
такой термин “человек-история”. Игорь Ткаченко – человек множества историй,
которые и любопытны, и увлекательны. Хотя наш разговор происходит во время
страшной войны, когда обезумевшее соседнее государство ежедневно обстреливает
Харьков мощным вооружением – КАБами, шахедами и крылатыми ракетами – его
рассказы вселяют убеждённость: у большинства историй есть, вернее, обязательно будет, своё
продолжение...
Первое искусство. Театральный актёр.
– Игорь, насколько я
знаю, ты учился на театрального актера...
– Да, учился, это правда,
но я – очень плохой актер, говорю сразу.
– Как это получилось?
– Начну издали… Однажды я
брал интервью у Александра Барсегяна, легендарного руководителя Харьковского
драматического театра имени Квитки-Основьяненко (тогда ещё он носил имя
Пушкина). В это время замечательный актер Руслан Тризна «разминал» на сцене
голос во время репетиции спектакля «Королевские игры», а меня (я тогда работал
в новостях А/ТВК) пригласили снять сюжет об этой готовящейся премьере. То есть,
антураж в тот момент был великолепный, мы сидели на заднем ряду зрительного
зала, и Александр Сергеевич посоветовал мне поступать на режиссерский факультет.
Тогда я еще формально числился на актерском у Любови Шульги, Михаила Тягниенко
и Владимира Антонова (в знаменитом сериале «Рождённая революцией» он сыграл
председателя колхоза, которого местный священник связал агитационными плакатами
и переехал трактором). Любопытно, что священника играл заслуженный артист
Украины Дмитрий Миргородский, сыгравший впоследствии у Ежи Гофмана в фильме «Огнём
и мечом». То есть состоялся такой каламбур: заслуженный артист Украины
Миргородский в кадре переехал трактором первого в истории независимой Украины
Народного артиста – Владимира Антонова. Еще одна широко известная его роль была
в фильме «Ярослав Мудрый», где Антонов играл отца Любавы.
– Мне доводилось брать
интервью у Владимира Антонова, и в конце жизни он посвятил себя
изобразительному искусству: рисовал, и даже вышивал потрясающие картины...
– Да, на этой почве у нас
с ним сложились особенные отношения. Он приносил свои работы: собственноручно
нарисованные копии известных картин, какие-то другие рисунки, показывал,
рассказывал. На этом мы сошлись, он уважал мое художественное творчество, я – его,
и очень ценил его советы и рекомендации. Короче говоря, с преподавателями у
меня складывались хорошие взаимоотношения, кроме некоторых...
– А ты играл в
каких-то спектаклях или постановках?
– Нет. Я не закончил
учебу, не дошел до четвертого курса. До поступления в институт я играл в ДК ХЭМЗ
в любительских постановках. В основном это были веселые новогодние роли,
например, лешего, еще кого-то, даже и не вспомню. Когда я поступил в институт,
первые два курса мы исполняли этюды. Например, надо было изобразить какое-либо животное
(специально ходили в зоопарк, чтобы точнее повторить повадки). Или «беспредметное
действие». То есть, к примеру, ты должен показать, как зажигаешь спичку от
коробка, хотя у тебя в руках пусто. Классическое упражнение. Ты должен
полностью представить себе действие и изобразить его правдоподобно. Или,
например, почистить зубы без щетки и пасты. Просто показать все движения, чтобы
зритель поверил. Все эти трюки, конечно, были интересны и забавны, но меня
всегда тянуло в драматургию. Когда началось взаимодействие с другими актерами –
на втором курсе мы с Инной Одноралец, сегодня одной из ведущих актрис
Харьковского драматического театра имени Квитки-Основьяненко, показали этюд «Слепая
и вор». Получилось. Был конфликт, идеальное взаимодействие и чувство партнера. После
чего один из моих однокурсников, ныне прекрасный актер, сказал: «Игорь, я
увидел в тебе настоящего режиссера»... Это очень вдохновило.
– Почему ты считаешь
себя плохим актером?
– Говоря артистическим
сленгом, я «кололся», то есть если я играл какой-то смешной эпизод, никогда не
мог сдержать смех – первый признак непрофессионализма. Я постоянно ощущал, как
это выглядит со стороны, насколько это смешно, но так и не научился ставить
«четвертую стену» между собой и залом, то есть, продолжал чувствовать и зал, и
музыкальное сопровождение, и декорации, реагировать на них. Фактически, я был
больше режиссером, чем актером. Если режиссер смеется – значит, ему нравится,
если актер смеется – это большая ошибка. А еще я не мог держать паузу, не мог
себя сдержать… Так и живу без рамок. Смешно – смеюсь. Больно – плачу.
Втрое искусство. Театральный критик, театровед.
– Как я понимаю, театр
тебя не отпустил, и ты продолжил учебу, связанную с этим искусством?
– Да, меня на свой курс
пригласил Евгений Теодорович Русабров, один из самых известных и лучших
театральных критиков и театроведов Харькова… То есть он относился ко мне очень
хорошо, видел во какие-то способности… Но я тогда был ветреный, молодой, и я не
связывал свою жизнь с театром, театроведением, с наукой. Посценовый,
похарактерный разбор Гамлета, пьес Карпенко-Карого и так далее – это было
любопытно, но я ставил перед собой другие задачи. Я всегда чувствовал, что
нужно писать, писать и писать. Поэтому с 1995 года я окончательно ушел в
журналистику. Теперь я думаю, что Евгений Теодорович мог рассматривать это
тогда даже как предательство с моей стороны… Потому что когда-то после того,
как я длительное время не появлялся в институте, работая в газете
«Репортер-МВ», одной из первых харьковских независимых газет, но продолжая
числиться студентом Института искусств, так вот, он (как я узнал много позже)
отстаивал меня на кафедре, убеждал, чтобы не отчисляли. Он говорил, что я –
единственный со всего курса могу заниматься театроведением по-настоящему, как
наукой. Русаброву очень понравилась моя курсовая работа, написанная по
спектаклю в Театре Пушкина (сейчас Театр имени Квитки-Основьяненко). Спектакль
назывался «Мастер и Маргарита», по Булгакову, но поставлен он был в совершенно
жуткой трактовке Рощина. Там появились такие сцены, которых не было у автора
романа. Например, по этой пьесе, оказывается, Мастер во время Гражданской войны
скакал на лошади, и смерть смотрела ему в спину… А Маргарита ревновала Мастера
к роману, разбрасывала страницы по сцене и кричала: «Ты любишь этот роман
больше, чем меня»… С другой стороны, я не мог не отметить замечательную игру
актеров, которые действительно талантливо сыграли свои роли. И моя рецензия
(курсовая работа) Евгению Теодоровичу понравилась. Он мне поставил честную
«четверку».
– То есть ты мог
сделать карьеру в театроведении?
– В принципе, да, но меня тогда интересовали совершенно другие вещи. Я до сих пор переживаю, что из-за безвременной кончины преподавателя мне так и не удалось с ним по-настоящему объясниться. Поговорить. Это было время, когда многие уходили в журналистику – «золотое» для этого время 90-х, и думать о чем-то другом просто не хотелось.
– Театроведение – это
тоже часть театрального искусства, или нет? Пригодились ли эти знания в жизни?
– Безусловно, это часть
театрального искусства. Однажды, когда я уже работал журналистом, мне для
статьи о театре понадобилась консультация Евгения Русаброва. По итальянской
комедии Дель-арте. Он, конечно же, предоставил мне очень профессиональный
ответ, и приписал внизу: «Не бросай!» И очень скоро после этого его не стало… Я
не знал, что он был сильно болен. Может быть, я принял бы тогда другое решение
и остался на кафедре... Разумеется, театр никуда не делся из моей жизни. Я
постоянно поддерживаю контакты со своими бывшими однокурсниками, они, в свою
очередь, иногда передают контрамарки, приглашают на свои спектакли. Да и сложно
подсчитать, сколько статей в различные издания я, будучи журналистом,
подготовил о спектаклях харьковских театров. Без театроведческой подготовки это
было бы невозможно.
Третье искусство. Живопись.
– Когда, от кого или
откуда у тебя появилась тяга к рисованию?
– Ни от кого и ниоткуда.
Это взялось у меня с самого раннего детства, разумеется, то, как я рисую сейчас
и то, как я рисовал в детстве, это невероятно разные вещи. На меня повлияли
книги с очень хорошими иллюстрациями, особенно с графикой. Сначала я пытался им
подражать, потом уже стал создавать что-то свое. Были у меня и учителя. На меня
повлияли даже мои одногодки, которые на тот момент рисовали гораздо талантливее
меня. Скажу честно: я им завидовал. Но моя зависть была не пассивной, она
перерастала в то, что я старался рисовать лучше. Я работал над этим,
по-честному, по-серьёзному. И вдохновляет то, что те мои кумиры, за которыми я
когда-то пытался угнаться, теперь иногда покупают у меня работы. Это – самое дорогое
признание.
– В каких техниках ты
рисуешь?
– Чаще работаю с
акварелью, иногда – с акрилом. С маслом работаю редко, потому что у меня нет
отдельной мастерской, а дома заниматься живописью маслом – это слишком грязно,
это значит, что масло будет везде: на полу, на стенах, обязательно на одежде…
– Некоторые твои
работы, как мне кажется, написаны шариковой ручкой…
– Нет, на самом деле мне
иногда хочется взяться за шариковую ручку, я знаю, как ею рисовать, я пробовал,
но нет. А те работы, которые ты имеешь в виду, написаны тушью – пером или очень
тонкими рапидографами. Это, пожалуй, любимая техника.
– Ты участвовал в
выставках, арт-проектах?
– Нет, я не принимал
участия в подобных мероприятиях. Но мои работы (пока я не слег с болезнью, из
которой сейчас выкарабкиваюсь) очень хорошо покупали. Я очень надеюсь, что ко
мне вернется способность рисовать, а так, в какой-то момент я почувствовал, что
не могу сосредоточиться, у меня нет идей, и даже кисть в руке стала дрожать. Я
сначала не понимал, что происходит, а потом оказалось, что это проблема со
здоровьем, пришлось сделать операцию и сейчас мои способности понемногу
возвращаются. Я не мог не то, что рисовать до операции – у меня путались мысли,
были очень тяжелые сны, когда я мог заснуть, то есть было очень тяжело…
– Какие основные сюжеты твоих картин?
– Основным предметом
моего творчества является мистическая тема. Рисую в средневековой алхимической
эстетике. Луны, солнца, пейзажи, миры. Эти работы востребованы, они нравятся
людям.
– А приходилось ли
тебе самому иллюстрировать книги, ведь с этого начиналось твое творчество?
– Был небольшой опыт, я
работал в журнале «Ухтышка» в начале 2000-х годов. Я рисовал для исторической
рубрики журнала, она, помню, называлась «МЧС», что расшифровывалось как «Меч,
Честь и Слава». Это был цветной красивый толстый глянцевый журнал, который
издавался в Харькове. Кроме того, я вел там пару рубрик, а потом стал
редактором журнала комиксов, который был приложением к «Ухтышке». Свои комиксы
нам присылали замечательные художники (и профессионалы, и аматоры), но там я
больше выступал как администратор, выбивал гонорары авторам, искал ярких
художников.
– Если бы проводилась
выставка твоих работ, сколько бы ты их отобрал и по какому принципу?
– Мне несколько раз
предлагали провести выставку. Были предложения сделать выставки в Париже, в
Лионе, но я не могу. Мне очень трудно собрать свои работы. Дело в том, что они
уже проданы. Ими владеют люди из Германии, Франции, других стран, я даже не знаю,
где они сейчас находятся. Несколько своих работ я передавал во Львов –
насколько я знаю, средства от продажи пошли на лечение наших раненных солдат в
госпитале. Некоторые картины были в коллекциях у харьковчан, которые в связи с
войной выехали в другие страны.
– Ты себя чувствуешь
художником-одиночкой или у тебя есть группа единомышленников?
– Абсолютно одиночкой,
абсолютно. То, что я могу сделать – я делаю. Если я что-то получаю за свои
работы, я обязательно делаю донаты. Обязательно. На нашу армию, на ЗСУ. Но в
творчестве я один.
Четвертое искусство. Музыка.
– Что в твоей жизни
музыка?
– В конце 80-х – начале
90-х я был приверженцем нашего рока, именно «нашего», пожалуйста, не путай с
«русским» роком. То есть я одинаково воспринимал и Олега Скрипку, и, честно
говоря, Бутусова или Кинчева. Даже вначале войны иногда слушал Гребенщикова. Но
от «русского рока» я ушел полностью. ДДТ, Цой, – они были мне неинтересны. Уже
после 2004 года я работал в журнале «Райский уголок» вместе с Костей Дубровским
и Сэром – Сережей Щелкановцевым (мы работали в редакции у Игоря Магрилова и
очень подружились). Костя Дубровский мне дарил свои книги стихов, очень
забавные. С Сэром мы придумывали какие-то шутки… Однажды Сэр мне сказал, что
ему нравится Вакарчук, который тогда начинал свое творчество. Я ответил, что он
мне не очень нравится. И тогда Сэр возмутился, мол, да ладно, нормальный же
парень, хорошо песни пишет. Я ему возразил, что мои представления о рифме
совершенно другие… Но благодаря Сэру я могу с тех пор слушать Вакарчука
совершенно нормально.
– Какая музыка
присутствует в твоей жизни сегодня?
– Сейчас я слушаю
классику, джаз, лаунж. Хотя время от времени переслушиваю что-то из
классического рока.
– Ты включаешь музыку во время работы как фон?
– Нет. Мне для творчества
нужна абсолютная тишина. Я знаю некоторых очень известных сейчас писателей,
которые могут работать только под музыку. Они этого не скрывают. Но я стараюсь
работать в полной тишине, меня ничто не должно отвлекать. Но когда я не работаю
– включаю музыку, потому что без нее жить действительно невозможно.
Пятое искусство. Литература.
– Что произошло
раньше, ты написал свое первое литературное произведение или ты начал работать
в журнале «Райский уголок», целиком посвящённом литературе?
– Я писал всегда. Сколько
себя помню. С детского садика. Я даже пытался создать продолжение сказки
«Волшебник Изумрудного города», когда прочитал ее впервые. Было смешно.
Настоящий опыт в литературе у меня начался где-то в 97-98 году, когда я уже
работал журналистом. Я написал рассказ о дуэли Пушкина. Тогда это еще казалось
нормальным, не было войны. Всегда относился к русской культуре с определенной
настороженностью. Я – веселый человек и не люблю тотальную депрессию и уныние.
Тот мой рассказ назывался «Шаг до барьера», где Дантес, согласно правилам
дуэли, все же сделал тот самый последний шаг, а не малодушно выстрелил раньше…
Да, это фантастика, но с реалиями того времени.
– Этот рассказ был
где-то опубликован?
– Нет, это была первая
проба литературной деятельности. За этим рассказом последовали другие. Я вдруг
захотел написать о странных смертях поэтов, художников, писателей, других
творческих людей. Рассказ из этой серии «Последняя охота в Мальроме» впоследствии
вошёл в мой роман «Ангелы Монмартра». Это был рассказ о смерти художника Анри
де Тулуз-Лотрека. Сам роман был опубликован в 2011 году. Сейчас я перевожу этот
роман на украинский язык и стараюсь добавить в него украинские реалии… К
сожалению, тогда я писал на русском.
– В то время ты уже
был журналистом, который много писал о литературе, занимался, в частности,
литературной критикой. Это помогло тебе как автору, или наоборот, помешало?
– Конечно, помогло. Я уже
владел некоторыми интересными литературными приемами, мог создавать характеры.
Когда ты систематически пишешь о литературных произведениях, ты обязательно
обращаешь внимание на те художественные приемы, которыми пользуются их авторы,
а если потом ты сам начинаешь что-то создавать – они уже потенциально есть в твоём
творческом арсенале.
Шестое искусство. Литературоведение.
– Как ты считаешь,
литературная критика или литературоведение – это отдельное искусство или часть
литературы, о которой мы уже поговорили?
– В своё время Евгений
Русабров учил меня, что такое театроведение и театральная критика.
Театроведение – это значит, что ты знаешь историю театра, ты знаешь пьесы, ты
знаешь, что повлияло на творчество авторов постановки, при каких
обстоятельствах писали авторы, почему именно такие герои, какова основная
постановка вопроса в произведении. Идея, ради чего оно создавалось. Театральная
критика – нечто другое. Евгений Русабров учил: «Если ты пишешь о каком-то
спектакле, – ты пишешь очень точно, почему вот этот эпизод хорош, а почему вот
этот эпизод плох. Очень непредвзято и серьезно, опираясь на театральные законы,
на пьесу. Театральная критика – это не значит критиканство, это значит
объективно оценивать положительные и отрицательные стороны». Это касается и
театральной, и литературной критики. Я всегда помню его слова…. До сих пор
читаю, сравниваю, стараюсь определить для себя, что у автора хорошо получилось,
а что – посредственно. Это позволяет совсем по-другому взглянуть на привычные
тексты.
– Как журналист,
пишущий о литературе, ты по долгу службы имел возможность познакомиться с
писателями лично. С кем у тебя состоялись такие знакомства?
– Всех даже не вспомню,
наверное. Я ведь не только как журналист с ними знакомился, еще я входил в
оргкомитет фестиваля фантастики «Звездный мост», который проводился в Харькове,
а также фестивалей книгоиздательской отрасли, которые ежегодно проводились «Райским
уголком» и другими инициаторами. То есть, знаменитые писатели собирались в
Харькове раз в год, разумеется, кроме тех, которые живут в нашем городе
более-менее постоянно, и с которыми получалось встречаться гораздо чаще. Среди
тех, с кем я познакомился – Алексей Бессонов, автор космоопер, одна из них –
роман «Алые крылья огня», который вышел в 2010 году, многих других
произведений. В 90-х его очень серьезно издавали, кстати, он — харьковчанин.
Еще один литератор, ставший моим хорошим знакомым – Андрей Валентинов, тоже
писатель-фантаст. Знаком с Андреем Дашковым – он является автором таких
фантастических романов как «Звезда ада», «Змееныш», «Календарь снов» и многие
другие. Марина Дяченко. Дай Бог, чтобы она писала и дальше…
– Олди. Я слышал, что
у вас с ними не просто знакомство…
– Да, это очень теплые
взаимоотношения, они даже редактировали мой роман. Мы общаемся, дружим.
– А каковы они, наши
любимые писатели, как говорится, «за кадром», в личном общении? Это веселые
люди или угрюмые, дружелюбные или нелюдимые? Бывали ли с ними курьезы?
– Скажу сразу, это очень
разные люди. Например, писатель, которого называли классиком еще советской
фантастики, Василий Головачев, который родом из Брянской области, но много лет
прожил в Днепропетровске, и, казалось бы, был близок к украинской науке. Но
когда нам организовали экскурсию в Змиевской район на обсерваторию, и тамошние
ученые дали писателям-фантастам послушать Вселенную, то есть вывели на наушники
те звуки, которые ловят из космоса их приборы, а еще организовали нам всем
великолепное угощение там, у себя, в обсерватории... Так вот, мне пришлось
уговаривать Василия Головачева подписать нашим хозяевам, так прекрасно нас
встретившим, несколько книжек. Сколько сил мне стоило, чтобы его убедить это
сделать! Для ученых, которые посвятили жизнь изучению космоса, о котором он
пишет свои романы… Или другой случай — знаменитый российский поэт Дмитрий Быков
остановился в Харькове, в одной из гостиниц, и у него была назначена творческая
встреча. Мне пришлось его чуть ли не силком тянуть на эту встречу – он писал
стихи в гостиничном номере. И опоздал к своим почитателям на два часа! Но люди
его все равно дождались.
– Вообще, концепцией фестиваля «Звездный мост»
(а я был его первым пресс-секретарем, правда, еще до того, как в Харьков
впервые приехали фантасты), был постоянный контакт между писателями-фантастами,
учеными и читателями. Насколько это было достигнуто?
– Каждый раз мы придумывали что-то новое, искали интересные локации, придумывали конкурсы. То пейнтбол между писателями стиля фентези и научными фантастами, то дуэли на мечах, то посещение каких-то уникальных лабораторий, обсерваторий и так далее. И писатели показывались во время этих акций в самом неожиданном ракурсе.
– А какие они, наши
известные писатели, в общении? Самоуглублённые аутисты или рубаха-парни с душой
нараспашку?
– Самые обычные, в
основном, нормальные люди. Может, правда, это со мной они так себя вели… С
некоторыми знакомство даже переросло в крепкую многолетнюю дружбу. Так, Дмитрий
Громов и Олег Ладыженский (более известные по своему псевдониму Олди) сыграли
большую роль в моей жизни … Мы время от времени созваниваемся. А есть и такие,
с которыми просто невозможно взять интервью. Общаться – пожалуйста, выпивать за
одним столом — без проблем, но как только возникает диктофон или блокнот – все,
разговор окончен, ни слова не вытянешь…
Седьмое искусство. Поэзия.
– Когда ты написал
первое стихотворение?
– Это было до армии. Я
стихи писал где-то с 8-9 класса, то есть где-то с 86-87 года. Была смешная
ситуация. Нас иногда возили в школьные годы на УПК (учебно-производственный
комплекс). Мы работали на токарных станках – точили «фланцы». Однажды нас
привезли на улицу Новгородскую, где обычно проводили такие занятия, и вдруг
объявили: сегодня УПК не будет, в актовом зале выступают поэты. На встречу с
нами прибыли двое литераторов. Один из них казался мне тогда таким матерым
поэтом, очень серьезным, невероятно взрослым. Ему тогда было где-то лет сорок,
у меня до сих пор хранится подписанная им книжка. Я и сейчас помню некоторые
отрывки его стихов. Это были вирши о гражданской войне, ужас совершенный.
Единственное нормальное стихотворение на весь сборник – «Король и эхо».
Сошедший с ума забытый король бродит по опустевшему замку... Это был сильный
образ. Слушать его было настолько здорово, что наше знакомство стало для меня
большим стимулом. Я к тому моменту уже писал стихи, и смог оценить эту
замечательную работу. А еще на встрече была молодая поэтесса. Она меня сразу
приметила, потому что я стал задавать ей вопросы о поэзии, и они ей
понравились. Она была ненамного старше меня, послушала мои стихи и сказала:
«Игорь, вы…» Это был первый человек, который ко мне на «вы» обратился. И
продолжила: «Вы хотите возродить Серебряный век?» Я отшутился: «Да хотя бы
бронзовый. Или каменный». Потом продолжал писать стихи в армии. Сейчас о поэзии
мне больно говорить.
– Почему?
– Когда я писал первые
стихи, это было мое детское восторженное восприятие действительности. А сейчас,
когда пришла война, иногда они прорываются наружу. Но теперь это страх, боль,
кровь. Я иногда выкладываю их в Фейсбуке, но уже нет той детской легкости… Я их
коплю, коплю свою прозу. Надеюсь, что когда-нибудь это вырастет в поэтический
роман. Сейчас переживаю тяжелое время вместе с нашим народом, с друзьями. На
войне погиб мой хороший друг, Антон Дербилов, сейчас его именем названа улица
рядом с Пантелеймоновской церковью в Харькове, очень талантливый
скульптор-миниатюрист, он меня учил когда-то скульптурному делу, а до войны
(где-то за месяц) умер его папа… А мама Антона занималась каллиграфией,
шрифтами, я когда-то брал у нее интервью… Пусть будет проклята война.
– Чем для тебя
является поэзия сейчас, во время войны?
– Она играет роль тяжелую и страшную. Это мое искупление. Если я не могу помочь своей стране в физическом плане, хотя бы своим искусством, может быть, я смогу быть полезным для Победы. Рассказать о том, что происходит сейчас, какое горе принесла война, что мы все чувствуем из-за нападения россии…
Восьмое искусство. Журналистика.
– Журналистика,
которой ты занимаешься, наверное, всю свою сознательную жизнь, это искусство
или нет?
– Безусловно, искусство.
На каждый день. Это искусство, в котором ты тренируешь свой мозг, ты тренируешь
свои эмоции, ты тренируешь свой словарный запас, ты учишься делать сюжеты для
телевидения от закадрового текста, от подводки и до стендапа, – безусловно, это
искусство.
– Когда ты пришел в
журналистику, какие вехи твоего журналистского творчества?
– Я работал и в газетах,
и на телевидении, и в журналах. Надо было кормить мою молодую семью, моего
сына, и я на какое-то время ушел из других искусств именно в журналистику, и ей
посвятил много своих сил. Она серьёзно помогла.
– Как ты попал в
журналистику?
– Это произошло в 1995
году. В Харькове открылись курсы журналистики, и я увидел объявление в газете.
А мне было очень интересно все, что с этим связано. Я записался и с огромным
удовольствием учился, причем с несколькими своими товарищами. Я освоил основные
журналистские понятия. Был приглашен работать в газету «Репортер-МВ», которую
тогда возглавлял Игорь Байша. Было весело, редакция находилась на пересечении
Клочковской с Роллана, ныне улица Леся Курбаса. Мы там поклеили дружно обои,
обжились и стали выпускать одну из первых независимых газет Харькова.
– Сейчас Игорь Байша
предал Украину, переехал в Москву и всем рассказывает, как его притесняли за
русский язык, хотя сам он некоторое время подвизался в штабе Виктора Ющенко и
маскировался под украинского патриота…
– Меня совершенно не
интересует, чем сейчас занимается Игорь Байша и его закадычный друг – Костя
Кеворкян. Что с ними стало, где они – эти люди мне теперь совершенно
безразличны.
– Насколько я помню,
ты работал не только в газете, но и на телевидении?
– Да, потом были Новости
А/ТВК. Потом работал в Центре мод «Европа», затем – в Книге рекордов Харькова,
у Александра Михайловича Иванова. На АТВК был редактором отдела культуры, брал
интервью у многих тогдашних «звезд». С кем-то было общаться легче, с кем-то
сложнее, а с кем-то вообще получался один сплошной «прикол».
– Как это?
– Ну, например, с
Хостикоевым был прикольный момент. Народный артист Украины, лауреат
Национальной премии имени Тараса Шевченко, актер театра и кино. Так вот,
Анатолий Хостикоев, Наталья Сумская (жена Хостикоева) и Богдан Бенюк привезли в
Харьков «Солдата Швейка», в наш Театр имени Шевченко. И там же они показывали
поставленную Жолдаком «Кармен». По Просперу Мериме. Это была невероятно
поэтическая и романтическая постановка, Анатолий Хостикоев играл Хосе. Молодой,
веселый, зажигательный. Играл очень эстетично. Но у нас, журналистов, никогда
не получалось досмотреть спектакль до конца. Потому что нам приходилось
уходить, чтобы успеть вернуться в редакцию (а она была в 100 метрах от театра
Шевченко), написать информацию на ночной выпуск новостей. И я страшно жалел,
что не остался на «Кармен» до конца. И что я не остался до конца на «Солдате
Швейке». А начался спектакль с того, что Хостикоев встречал всех в вестибюле
театра, он был в какой-то подранной шляпе и порванном пальто. И он всех
приветствовал: «Приходите на наш спектакль!» Это было очень неожиданно, смешно
и колоритно. Я к нему подобрался и спросил: «А что, в Австро-Венгрии нынче хорошо
подают?» Он меня обнял, чмокнул в щеку,
крикнул: «Молодец!» Я кое-как вывернулся – руки у него сильные! – и басом
прохрипел в микрофон на камеру: «Анатолий Хостикоев – специально для программы
«Харьковские новости»!» Оператор успел это заснять, и получилось очень забавно.
Дело в том, что многие действительно талантливые артисты – просты и доступны в
общении. Слава Богу.
– А потом ты работал в
журнале «Райский уголок», посвященном литературе. Расскажи об этом периоде.
– Я там был заместителем
редактора. Когда он создавался, главным редактором была Ольга Рыбалко. Потом –
харьковский журналист Игорь Магрилов, я и у него был замом тоже (от редакции
сайта: при Игоре Магрилове «Райский уголок» трансформировался в совершенно другое издание, журнал
полностью изменил концепцию, превратившись из литературного в молодёжный, с первоначальным проектом его ничего кроме названия не связывало).
– А до этого вы с
Игорем пересекались?
– Нет, только заочно.
Например, первый раз я узнал о газете «БА-БАХ!!!», где он был главным
редактором, в 1991 году. Я как раз вернулся из армии и работал в 119 школе на
ХТЗ, в Индустриальном районе. К нам пришел какой-то мальчик-волонтёр от газеты
и сказал, мол, не хотите ли поработать в газете «БА-БАХ!!!»? Ну, хочу. И что-то
даже попытался туда написать…
– Мы сейчас насчитали
у тебя восемь искусств. А какое из них для тебя главное. И какое ты еще
собираешься освоить? Может быть какое-то новое, девятое?
– Ты знаешь, даже в 55
лет можно искать себя, поэтому для меня важны и первое, и второе, и четвертое,
и пятое и так далее. Я стараюсь, как могу, когда у меня есть возможность, когда
у меня есть силы, когда меня отпускает болезнь – я пишу стихи. Я все равно
стараюсь работать. Получаются мрачные стихи... Поэтому трудно определиться. Мне
хотелось бы сказать, что я – художник. Но так как я уже около двух лет из-за
болезни полноценно не рисую, у меня не всегда получается даже держать карандаш,
если честно. Кажется, что-то лишает меня моей способности…
– Сейчас многие, даже
очень известные художники, рисуют на компьютере. Ты не хотел бы перейти на этот
вид художественного искусства?
– Я знаю, у меня есть
планшет, но я – человек старых правил. Рисую рукой – карандашом, кистью. В
электронном виде могу, но это не то. Меня и сын деликатно подталкивает время от
времени: почему бы не заняться компьютерной графикой… Но я так привык.
Германия
– Можешь рассказать о
роли Германии в твоей жизни?
– ДМБ-91. Я служил в
Германии с 1989 года. Служил в нескольких городах. Германией восхищен, службой
– нет. Я застал то время, когда свергли Хонеккера, когда рушилась Берлинская
стена, когда объединялась Германия, когда выступал Гельмут Коль. Когда я попал
на службу, была «Группа советских войск в Германии», а потом – «Западная группа
войск». Когда мы проезжали на поезде из одной части в другую на первом году
службы, немцы кричали «русиш фройндшафт» (дружба), на втором году немцы кричали
«русиш оккупант». Но я не был «русиш», и потому не обижался. Я уже тогда
чувствовал себя совсем не «русиш», и мне такое обращение не нравилось.
– Чем еще запомнилась армия?
– Я тогда нарисовал
несколько своих работ. В штабе в Кирхмезере нас было три человека. Помню такой
момент: я рисовал какой-то карпатский замок. Слева от меня, у окна, Эвалдас
Андзюлис, литовец, рисовал Тракайский замок, справа от меня – Георгий Хатиашвили,
грузин, рисовал храм Вахтанга Горгасали, крепость над Тбилиси. А сколько мы
между собой разговаривали и по поводу Советского Союза, и по поводу захвата
телевидения и радио в Вильнюсе, и по поводу того, как советские войска
расправлялись с грузинами на площади Шота Руставели! Нам было о чем поговорить,
представителям трех наций… Кстати, Георгий сейчас рисует замечательные иконы
для церквей, тбилисских храмов. А вот об Эвалдасе мне ничего не известно…
Игорь добавляет:
– А еще в Германию
поехали мои работы. Дело в том, что выехали мои знакомые, родственники моих
друзей-писателей, и взяли с собой мои картины, так что сейчас их в этой стране
довольно много.
Война.
– Несколько лучших картин
я нарисовал в бомбоубежище. В Харькове. Под своим домом. Там было очень много
семей. И двум девочкам-подросткам я помогал по истории, по истории искусства. Я
их немножко подучивал рисовать. А еще и братика одной из девочек. Они сейчас в
Германии, где-то под Кельном… Они меня называли Дядей Игорем, а я им помогал по
истории искусства для школы – средневековому, египетскому… По крайней мере,
рассказывал, что знал сам. И мне было очень приятно, когда они получали хорошие
оценки. Их родители тоже очень радовались этому, ведь мы все вместе часами
находились в бомбоубежище. И, слава Богу, дети тоже начали рисовать, и до сих
пор иногда присылают фото своих работ…
– Даже не верится, что
вот эти две картины (см. иллюстрации) нарисованы именно в бомбоубежище. Они
такие красочные, яркие…
– Да, картины «Король
комет» и «Серенада» нарисованы мною именно в бомбоубежище во время воздушных
тревог. И их сюжет родился там же, под землей. В те дни Харьков сильно бомбили,
именно бомбили, над нами кружили самолеты, периодически город сотрясался от
взрывов. Мне захотелось что-то противопоставить этой ужасающей яви. Что-то
доброе, теплое, жизнеутверждающее. А потом наши бойцы научились сбивать эти
самолеты, и позже таких бомбежек уже не было… Были ракетные обстрелы, дроновые
атаки…
– А как возникла сама
идея взять краски в бомбоубежище?
– Мне надо было научиться
отстраняться от действительности, иначе просто сошел бы с ума. Понял, что
здесь, в тишине, могу продолжать рисовать свои миры, которые отвлекают и меня,
и детей и других людей в убежище.
– Эти персонажи,
например, сам Король Комет, это абсолютно выдуманные тобой сущности или это
герои каких-то литературных произведений, других картин?
– Абсолютно выдуманный образ. Да и назвал я его «Королем» потом, когда рисунок уже был готов. Мне хотелось максимально отойти от тревожности момента, в котором мы тогда находились. А в «Серенаде» человек с лютней сидит на серпе Луны и играет вечную мелодию… Моя жена Ира называет их «лунарисами», и мне это название нравится. Эти образы возникают сами собой, у них нет прообразов в жизни или каком-то другом, вне этой картины, творчестве. Война не сделала эти образы жестокими, война сделала их выносливыми…
– Как еще война
отразилась на твоем творчестве, на твоей жизни?
– Она все время влияет.
От нее некуда деться. Она всегда рядом. У меня пожилые родители, я никуда не
могу уехать, а моя любимая (жена Ира) находится в Нидерландах, мы каждый день
по несколько раз созваниваемся. Она меня очень сильно поддерживает. Сын – в
Харькове, заходит ко мне по воскресеньям. Что дальше? Будем держаться. Дай Бог
нам, Украине, победы, мира, прочного, навсегда, выдержки людям. Вдохновения,
неизменного и на каждый день, тем, кто занимается сейчас и здесь творчеством.
Это важное время, и от каждого что-то зависит…
Интервью вёл Олег Перегон
Фото из личного архива Игоря Ткаченко.
1. Игорь Ткаченко за работой.
2. Дмитрий Громов (один из Олди) и Игорь на соревнованиях по пейнтболу между
писателями фэнтези и научными фантастами, тогда Игорь играл за научных
фантастов и получил диплом за второе место. 2006 год, фестиваль «Звёздный мост».
3. Игорь Ткаченко и его награда «Серебряное перо» за иллюстрацию к роману
«Варан» Марины и Сергея Дяченко.
4. Это групповое фото сделано в редакции журнала «Райский уголок» во время
презентации обновлённого журнала. На снимке харьковская богема того времени (слева
направо): фотохудожник Роман Пятковка, кинокритик Александр Миславский, одна из
моделей агентства IgMa Models Оксана, Константин Кеворкян (тогда – ведущий
телепрограммы, сейчас – человек, ставший на сторону российских оккупантов), телевизионщик Максим Анфинагенов, главный редактор журнала Игорь Магрилов, музыкант и шоумен Сергей «Сэр»
Щелкановцев, Игорь Ткаченко, музыкальный критик Сергей Коротков.
5. С Мариной Дяченко: иногда обычные интервью перерастают в хорошее знакомство,
а то и дружбу.
6. Игорь с известным харьковским актёром и режиссёром Русланом Тризной.
7. Игорь с классическими итальянскими театральными масками.
8. «Король Комет» (картина, написанная Игорем в бомбоубежище).
9. «Серенада» (также работа, созданная Игорем в бомбоубежище).
